Кого читать из барнаульских блогеров? Никого. Пора обратить внимание на Facebook, где хороших историй гораздо больше. «Барнаул.фм» начинает цикл по ревизии барнаульского сегмента главной мировой соцсети. В этом выпуске — истории от редактора газеты и от нью-йоркского эмигранта.

Олег Купчинский

10394817_808287105877293_7535127061439257582_n

Когда Олег Купчинский ещё работал шеф-редактором газеты «Вечерний Барнаул», он был одним из инициаторов того, чтобы на страницах консервативного печатного издания публиковались обзоры барнаульской блогосферы. Кто бы мог тогда подумать, что спустя несколько лет блогосфера канет в лету, а её место фактически займёт сам Купчинский. Да-да. Уличные зарисовки, ироничные диалоги, какие-то совершенно безумные истории о Барнауле и барнаульцах, которых хватило было на добрую дюжину блогеров, Олег Купчинский регулярно собирает и публикует на своей странице в Фейсбуке.

Будучи шеф-редактором «Алтайской правды», он вынужден общаться с городскими сумасшедшими, которые постоянно терроризируют редакции газет, радиостанций, телевидение и «Спортлото». Историй набралось уже на целую книгу. Другой цикл связан с работой Купчинского в Алтайском госуниверситете, где он преподаёт журналистику. И где персонажи могут с лёгкостью посоревноваться со звонящими в редакцию чудиками.

***

Что-то пошло не так...

Звонок студентки:
— Здравствуйте. Это Света.
— Добрый день. Какая Света?
— Та самая. Я вам уже полгода пытаюсь сдать зачет, но все никак не выберусь.
— А. да. То я занят, то вы работаете или болеете, то праздник, то командировки... Вы, кстати, вчера должны были приехать.
— Да. Но что-то пошло не так.
— Что именно?
— У меня возникло предчувствие.
— Какое предчувcтвие? Что вы не сдадите?
— Нет, что я до вас не доеду.
— Да Бог с вами. Куда ж вы денетесь?
— Вы не смейтесь, но я доверяю своим ощущениям и предчувствиям, они меня редко подводят. Если начинает болеть голова или ночью снятся ужасы — что-то плохое произойдет со мной или моими близкими. Это проверено.
— И что вы в таких случаях делаете?
— Стараюсь не выходить из дома.
— А если надо на учебу или работу?
— Подождут, для меня важнее избежать плохих событий.
— И как начальство на работе к этому относится?
— Плохо, два раза заставляли увольняться. Но это ерунда все.
— Ну и как вы планируете зачет сдавать? Завтра приедете?
— Вряд ли. Сегодня тоже было как-то нехорошо.
— Ну смотрите. Ваше дело, не мое.
— А давайте по скайпу!
— Что по скайпу?
— Пообщаемся по скайпу.
— Слушайте, не дурите, а приезжайте.
— Не могу. Что-то ведь пошло не так. Я не могу рисковать ради зачета...

***

Ленин — в Горном, а евреи — в космосе

Необычные люди продолжают навещать и в этом году. В кабинет заглядывает пожилой мужчина со старым портфелем.
— К вам можно? Хочу статьи предложить.
— Пожалуйста, предлагайте.
Мужчина кладет портфель на стол, достает оттуда папку, развязывает тесемки и извлекает листы машинописного текста.
— Вы компьютером не пользуетесь? — спрашиваю.
— Нет. Это вредно и опасно.
— В чем опасность?
— Все данные могут украсть.
— Кто?
— Разведки, Высший Космос.
— Хорошо, о чем статьи?
— Первая — о Ленине.
— Ваши размышления?
— Нет, мое расследование. Вы сейчас с руками ее оторвете... Я выяснил, что Ленин в годы войны был в Горном Алтае...
— Ленин?
— Тело Ленина. В эвакуации, так сказать. Фашист же наступал на Москву, и вождя увезли в безопасное место.
— Постойте, Мавзолей Ленина перевезли в Тюмень. Это известный исторический факт.
— Молодой человек, вы всей правды-то и не знаете!
— А в чем правда?
— А правда в том, что была одна мумия Ленина, и две восковые копии! Из соображений безопасности так сделали, но это было совершенно секретное дело. Мало ли что... И в Мавзолее в Москве чаще всего лежали восковые копии. И вот восковая фигура Ленина поехала в Тюмень. а реальную мумию привезли в Горный...
— А почему в Горный?

— Маральники, пантовые ванны. Выяснилось, что вываренные панты марала в сочетании с другими препаратами чудесным образом помогают сохранять биологические структуры. И Ленин два года лежал в пантовой ванне в Онгудайском районе...
— Где доказательства?
— Какие доказательства?
— Факты, ссылки, источники...
— Вот мои доказательства! — посетитель стучит крепким пальцем по лбу...

— И вот! — стучит по листам бумаги. — Я пришел к этому эмпирическим путем. Мне иногда приходят озарения. Ну и люди кое-что шепнули, которые не желают раскрывать свои личности.
— Мы это не можем напечатать, все не слишком достоверно.
— Жаль, но может вас другая сенсация заинтересует — секретный отряд еврейских космонавтов?
— Еврейских космонавтов?
— Абсолютно точно.
— Тоже первый раз слышу, хотя тематикой космоса интересуюсь.
— Это до сих пор наглухо закрытая тема. Но вы если интересуетесь, знаете, что у многих космонавтов были проблемы в невесомости — организм плохо реагировал.
— Это да.
— Ну так вот. Секретные советские медики выяснили, что лучше всех адаптированы к невесомости евреи.
— Евреи?
— Евреи. У них особый ген есть. Из них собрали отряд, подготовили к полету и в течение нескольких лет отправляли в космос. В отряде было несколько женщин.
— Почему -то среди космонавтов — сплошь русские фамилии, имена и лица. ...
— Им давали новые имена, делали пластические операции. Все было очень секретно.
— Послушайте, а вы не антисемит?
— Наоборот. Я ученый, исследователь.
— У ученого должны быть факты и ссылки, а у вас опять ничего.
— Мои источники до сих пор секретны. Но информация носится в воздухе. Мысли же материальны. Главное — настроиться на ее волну и ловить то, что нужно. Будете печатать?
— Нет, к сожалению.
— Понимаю вас. Значит, время раскрытия еще не пришло. Я подожду, у меня в запасе вечность...

Константин Шабалин

10671429_10152815814222704_1841197261468823668_n

Константин «Ligaman» Шабалин переехал несколько лет назад из Барнаула в Нью-Йорк и тем ценнее его воспоминания о благословенном Барнауле 1990-х и начала 2000-х. Живя в мировой столице, он всё же пишет о столице мира, нам более знакомой и любимой.

Приметы эпохи ничего не скажут родившимся 15-20 лет назад, а люди среднего и старшего возраста вспомнят об этом, но скорее смутно. Но для тех, кому около 30 или чуть за, они являются тем якорьком, что цепляет целое поколение и заставляет ностальгировать их по светлым временам.

***
Женька

В начале девяностых отцу выдали квартиру в новом районе, на Балтийской. Была середина зимы, кажеться, Новогодние каникулы, и стояли такие морозы — что шуба заворачивалась. Помню, как поехал туда в первый раз: на гремящем, промерзшем насквозь ЛиАЗе под номером 20 — единственном на тот момент маршруте, который ходил на Силикатный. На тот момент это была самая окраина города.

За полузанесенной остановкой из снежной целины торчали коричнивые десятиэтажки, в одной из которых мне предстояло прожить свои лучшие, а в последствии и худшие годы. По деревянным доскам, внахлест лежащим поверх сугробов и строительного мусора брели сгорбленные фигуры людей, по-лебединому изгибая шеи и пряча лица в поднятых от пронизывающего ветра воротниках шуб и пальто. За снежными бурунами метели угадывались очертания недостроенной школы, а еще дальше, на горизонте — столбы трамвайной линии и сосны Ленточного бора. Этот постапокалиптичный пейзаж навсегда врезался мне в память.

Квартиру нам дали в первом подъезде, на третьем этаже. Помню, как мама долго возилась с ключем и не могла открыть белую фанерную входную дверь. Две комнаты, кухня, ванная, туалет. Дешевые желтоватые обои, тяп-ляп наклеенные строителями. Пар изо рта — в квартире был дубак, почти как на улице. Вещи в картонных коробках, разобранный спальный гарнитур. Круглая тарелка обогревателя с багровой спиралью. Первые дни, пока квартира не прогрелась, мы втроем спали в одной кровати, под несколькими одеялами, впридачу накрывшись белым армейским полушубком.
Прямо под нами квартиру получил папин сослуживец — дядя Вова Адлер. Во второй, или третий вечер мы пошли к ним отмечать новоселье, и я познакомился с его сыном — Женькой. Он был на год младше меня, но мы с ним быстро нашли общий язык. Из кухни слышался смех и разгоряченные водкой голоса родителей, а мы сидели перед обогревателем и возились с машинками катая их по свернутому в рулон паласу. У Женьки оставались какие-то обломки игрушек, привезенных из Германии, и я ему очень завидовал — свои я давным-давно растерял, или разломал.

Делать было решительно нечего: антенна в доме еще не была подключена. Видика у нашей семьи тогда не было, а Женькины родители еще не распаковали. Поэтому мы днями напролет играли в машинки — в коммерческом киоске продавались дешевые китайские автомобильчики размером со спичечный коробок, вот ими то мы и развлекались. Потом мы нашли новое занятие: раздолбав дешевые китайские световые пистолеты или пластиковые машинки, мы извлекали лампочки, микросхемы и провода, и мастерили самодельные фонарики — помещали все это хозяйство и батарейки в пластиковые яйца от киндер-сюрпризов. Замкнув провода, лампочки издавали тусклый свет, который в общем-то ничего не освещал, но нам хватало и этого уютного огонька в руках. С этими самодельными фонариками мы исследовали подъезд — поднимались аж до десятого этажа! Дело это было жуткое — ведь на весь подъезд заселилось лишь пять-шесть квартир, и поминутно хватая друг друга за рукава, вздрагивая от завываний ветра мы шаг за шагом взбирались по лестничным пролетам утопающим во тьме, а добравшись до десятого этажа — с грохотом неслись вниз.

В доме, тем временем, начали появляться новые жильцы, а вместе с ними мальчишки. Небольшой компанией мы бродили по колодцу, который образовали наш и соседние дома. Тут и там из-под снега выглядывала черная земля, ветер гонял строительный мусор: доски, банки с краской. В дальнем углу двора торчал остов полусгоревшей бытовки, которую мы использовали для своих нехитрых игр.

Но все же с дворовыми мы общались мало. С Женькой мы стали лучшими друзьями, и проводили целые дни за рисованием улиц, машин, срисовывали картинки из книжек и комиксов, играли в машинки и «Денди», смотрели «Утиные истории» и «Чип и Дейл» на родительском видике: — я был Дейлом, а Женька — Чипом, а тетя Нина — его мама — жарила нам картошку фри.

Потом было увлечение «Лего» — мы часами валялись на паласе в окружении ярких деталек. Мы собирали машины и отправлялись в путешествие, где непременно, посреди жаркой пустыни или ледяной тундры, наши герои попадали в аварию, и кропотливо чинили свои транспортные средства.

Посмотрев эпичный по тем временам фильм «Mortal Combat», мы в шутку дрались в зале: больше всего времени мы уделяли стойкам — я был Саб Зиро, а Женька — Скорпионом. Потом мы сходились в рукопашной, но наносили удары по скорее по воздуху, чем по тушке оппонента. Впрочем, однажды наш спарринг перешел в горячую стадию, Женька пропустил несколько болезненных ударов в корпус и взвыл, прибежала тетя Нина, а я, обозвав Женьку «козлом» и гневно хлопнув дверью, ушел домой.

Еще вдруг у Женьки появлися маленький китайский однокассетник, имевший чудесную (и необъяснимую) функцию записи без микрофона — нужно было лишь максимально приблизить лицо к колонке и вуаля — можно было записать свой голос на кассету. Мы в то время убивались по мультсериалу «Вечно зеленый лес» про енотов и какого-то голого розового злодейского сруля, который им пакостил. Поэтому когда мы решили создать радиостанцию, над названием долго не думали — наша «волна» носила гордое и немного романтическое название одноименного мультсериала.

Целыми днями мы просиживали на кухне, распивая фанту и поедая китайские Choco Pie. Часами мы несли чепуху, выдумывая находу радиопостановки про зомби, перепевая песни знаменитых на тот момент поп-исполнителей, как, например, «Оранжевый подсолнух», воспевали рекламные оды «чоко паю», смаковали газировку, читали короткие рассказы и подражали голосам радиоведущих: "С вами частота 109.9 FM, станция «Вечно зеленый лес». У Женьки долго потом пылились в коробке из-под обуви советские кассеты с кривыми надписями шариковой ручкой: «Вечно зеленый лес III, эфир от ...1995 года».

Общались мы и с женькиными соседками: Оксанкой Кухленко, ее двоюродной сестрой, к сожалению, запамятовал как ее зовут, и хором были влюблены в Оксанкину старшую сестру — Катьку. Катьке было то ли 15, то ли 16 лет, она была смугла, взгляд карих глазищ пробирал до мурашек, а ямочки на щеках, когда она улыбалась, вызывали на макушке необъяснимое ощущение холодка. Когда она присоединялась к нашей компании и играла с нами в «Денди» — расстреливала ковбоев или, закусив нижнюю губу, пыталась спасти принцессу в «Cупер Марио», мы с Женькой млели от восторга и, как все восторженные школьники, вели себя как полные придурки. Прыгали, бесились, дурачились. Мы думали, что эти брачные танцы африканских обезьян могут разбудить в Катьке любопытство.

Украдкой я смотрел на Катькины коленки, когда она терзала джойстик, подложив под себя ноги. Впрочем, я в то время был настолько невинным школотроном, что засыпая и думая о ней, представлял себе лишь как спасаю ее от лап инопланетных захватчиков, что посыпались вдруг с неба на родную Балтийскую, или что-то в таком духе.

Катька в памяти останется стройной, длинноволосой девушкой, в чей профиль, на фоне падающего сквозь белую тюль дневного света, я вглядывался, сидя на диване с какой-то необъяснимой тревогой и сосущим чувством с левой стороны груди. Именно такой, а не той неопрятной, толстой девкой в розовых леггинсах и бейсболке, из-под которой торчали обрезанные, крашеные под блондинку патлы, которую мы с моим другом случайно встретили на Павловском тракте у «24-го» магазина несколько лет спустя...

Когда девчонки уходили, мы включали картридж с «RoboCop 3» и, дождавшись главной музыкальной темы заставки, начинали рубиться, в избытке чувств заламывая air гитары. Прыгали, как оголтелые на диван, по комнате, а потом сидели, чиркали фломастерами по бумаге и думали каждый о своем. Догадываюсь, что об одном и том же.

Потом мы начали взрослеть. Машинки и «Лего» уступили место компьютерным залам. Все больше времени мы стали проводить на улице. Я принялся кататься на велосипеде, который мне подарил дед. У Женьки велосипеда не было, поэтому я все больше проводил время с ребятами, у которых были такие же сверкающие лаком «Камы». Примерно в это же время поссорились наши мамы, и семейные посиделки, праздники и совместные походы на шашлыки отошли в небытие.

Со временем наши пути разошлись. Мы не ругались, совсем нет. Несколько лет подряд мы по старой памяти заглядывали друг к другу в гости. Болтали о том, о сем. Играли в компьютер. Но это уже было совсем не то. Женька всерьез увлекся бальными танцами. Я днями и ночами играл с закадычными друзьями в «квадрат» и «контру». А потом пришли старшие классы. Подростковые страдания, неразделенная любовь.

Женька, я вот наткнулся на эту самую заставку, под которую мы заламывали невидимые грифы несуществующих электрогитар, и у меня все-все встало перед глазами. И узоры на паласе, по которым мы возюкали машинки, и запах красок, которыми мы рисовали несуществующие «немецкие» пейзажи, и истории, которые мы травили под одеялом, когда ночевали друг у друга. Ты был, есть и будешь моим близким другом. Желаю тебе быть сильным в Фатерлянде. Первые годы иммиграции ой какие не сладкие. Но все будет хорошо, ты же знаешь! Мы же столько об этом мечтали!

Продолжение следует...